Сборник №1
Вы когда-нибудь теряли вещи в метро?
Наверняка да, ведь вы социальный человек. У вас есть работа, друзья, хобби. Желание увидеть менее привычные части города, в конце концов. И у вас есть проездной. Проездной важен для социального человека.
Проездной – магическая вещь. Будто глиняная табличка с жреческими заклинаниями, положенная на алтарь безумного и запутавшегося божка путей и нитей, пусть и на мгновение, даёт духам-стражам понять – этот человек достоин входа в подземный храм-клубок. Пластиковая карта с запаянным в вечную нефтяную темноту кусочком меди, который вынужден тихо шептать свою RFID-мантру в ответ на грозные воззвания считывателя-стражника. Месяцы. Годы.
Пока не будет утерян.
Давайте поговорим еще немного о божестве, покровительствующем полимерно-медным гробницам, как младшим своим детям. Электричество. Мать-молния и отец-янтарь – и пытливый человеческий ум как святой дух. Уличные фонари, быстрейшие поезда, облизывающие сочащиеся вольтами медные ветки электрического Иггдрасиля. Нервные импульсы в руках Томаса Эдисона и нервной системе Николы Теслы. Синхронные песни в черепах Александра Степановича Попова и Гульельмо Маркони. Абсолютно магическая микроэлектроника, работающая на несуществующих дырках в кусочках кремния и меди.
Атомы имеют электроны вокруг себя, много или мало. Они обмениваются ими, нося кварковые улыбки. Они получают их, вознося хвалу фемтоскопическим ларам. Они теряют их, получая дырки и обеспечивая работу волшебства для незримых гигантов.
Люди любят вещи. Они их имеют. Получают. Обмениваются. Теряют.
Вы потеряли ключи в этом чёртовом вагоне, будь он проклят! В кармане оказалась дырка.
А на столе вашего бога загорелась лампа.
В мою дрогнувшую спину понеслись проклятья из глотки, огороженной редким частоколом пластмассовых зубов. Глотка эта была опытна в звуках, в песнях про воронов и гармоники, и стаж ее таков был больше моего возраста раза в три с половиной.
– Наркоман чертов, бомжара, чего ты тут копаешься, а?! Закладочник, поди, а? Пошшшшшел отсюдова, пока Ниныча не позвала, ирод, а!.. Ниныч – это местный дворник. Дворника мне видеть не хотелось. Пришлось идти на уловку.
– Хуй на, бабуль! – я повесил заплатанную сумку, набитую коробками из-под пиццы и красивым стеклом, на плечо.
Как только глотка захлопнулась в ожидании императива от населяющего мозг бабули сознания, я выудил из широкого кармана плаща огарок свечи, зажег выуженным оттуда же потертым "Крикетом" в оболочке из грязного лейкопластыря и очертил полукруг между собой и громкой бабкой.
Это и была уловка. Проверка на ведьму. Пока ни какую конкретную, но...
Я глубоко вздохнул и свел руки к бокам, изображая цыпленка.
И! И! И, о чудо явленное, бабуля вдруг взвизгнула и потянулась артритными ластами моржа, полученными вместе с мудростью веков и морщинами век.
– А-а-а-а-а, сучонок, а кости-то отдай! А вот отдай кости свои, кому говорю!
Вот и попалась ведьма куриных костей. Никогда б ведь не подумал.
От досады и радости я швырнул в нее бутылкой.
Бутылка, ожидаемо, провалилась в куриный ад, туда же, как змей в кроличью нору, вскользнула и бабка. Будет знать, как кости по подъезду раскидывать. Сука.
Я погладил "Крикет" по исчерканному рунами лейкопластырю. Очень удобно, еще и отпечатки пальцев с него труднее снять. А огарок жаль. Не заслужил он такого. Редкость в наше время – огарки драконов-хранителей. Грустная, но необходимая редкость.
Нужно найти новый. Ведь не зря меня кличут Ищущим.
Я поправил сумку на плече и подумал, что нужно бы навестить Дракона Всего Картона после того, как отковыряю корочки от коробок из-под пиццы. Даже мне нужно иногда есть.
classified/crucified
Однажды реальность разошлась по неожиданному синтаксическому шву и была наскоро заштопана пальцами-иглами чернильных тату-ангелов и изменчивой нуменальной психикой Инкай. Это случалось не слишком часто, и опыта ни у кого не было. Уж вышло как вышло. Кто их осудит?
Полотнища реальности перехлестнулись в обратном порядке, изнанкой налицо, и стежки шва образовали словоформу, напоминающую неприятный крик. Кричащему не нравилась неправильность.
Но мы с вами не заметили разницы. Конечно, Иисус был засекречен, да так, что мы знаем лишь его имя и имя его Отца. Верующие носят черные, вымаранные кусочки пергамента на шее.
Скоро Секретничание, покупайте подарки родным, пойте секретничные гимны, пейте мараную воду, в которой извиваются хвостики чернил со Святого Секретника, покрытого чернейшей чернильной пастой
Всем известно, что делают с теми, кто владеет важной и опасной информацией. Их распинают в распинальных центрах, где белые сонмы халатов и опиатные зрачки камер следят за тем, чтобы информация жила в нервной системе обездвиженных на крестах тел. Быть государственным агентом очень почётно и уважаемо, разве что с семьей не получится часто видеться.
А обняться не получится вообще никогда.
БОГ – ЭТО СВАЛКА
За долгие годы войны мы разделились на два лагеря относительно дирижаблей с горючим газом в нашем небе, снарядов с гвоздями в наших домах, отравленной соли на наших дорогах, спор фульминантной формы симбирской язвы в наших телах и простого и честного, как штык, геноцида. Один лагерь смирился. Другой лагерь привык.
Третий лагерь остался безмолвным по известной причине. К сожалению, он самый многочисленный. К сожалению ли?
[...все залито солнцем, серые флаги. И с этой картиной месяца Первой Травы плохо вяжутся жуткие свидетельства бомбежек и обстрелов – разбитые дома. Каждый такой дом нас убеждает в том, насколько мы ежеминутно близки к смерти.]
Мы привыкли. Мы смирились. Маски противогазов, ставшие лицами. Руки, сросшиеся с бинтами. Желудки, научившиеся переваривать целлюлозу, кератин и гипс.
Но на исходе месяца Северного Ветра, в канун дня Святого Антония, они убили нашего Господа. Господа Бога.
С тихим хлопком и черной вспышкой Солнце погасло, моргнуло, а затем зажглось вновь. Но тепла в нем уже не было. В Луне было больше тепла, чем в Новом Солнце, но Луны мы больше не видели никогда. Вместе со Старым Солнцем из наших душ, теплящихся в огрызках тел, исчезли милосердие, радость, покой, смирение. Принятие. Вера.
Так мы поняли, что наш Господь Бог умер.
[...одна из сил, двигающих мной сейчас, – острое желание видеть все до конца – на себя смотришь со стороны – «выживешь или нет?». Как лягушка на столе препаратора – сама лягушка, сама препаратор. Защитная реакция – не переживать, не реагировать, только действовать...]
[...]
Несколько лет ада, о котором мы в тот миг забыли, но тут же воплотили сами. Мы, избитые, сломленные, голодные, вдруг потеряли единственное, что сохраняло наши души от переваривания соками скорби и боли: смирение. Мы потеряли веру, теологический голод захлестнул нас как цунами из битых витражей и мертвых агнцев, и нам ничего не оставалось, кроме как пытаться заглушить его тем, что осталось.
Физической болью. Унынием. Похотью. Чревоугодием. Гневом, о, гневом. Предательством. Паранойей и ложной, ядовитой надеждой.
Наконец-то война стала настоящим адом. Мы забыли о том, что есть "они", те, кто убили нашего Господа Бога. Для нас существовал только настоящий момент, сочащийся красной кровяной солью и купоросом.
Не скрою, что многие из нас, потеряв возможность радоваться по-настоящему, возрадовались новообретенной Геенне. Милосердие уступило трон мазохизму.
[...ночь была беспокойная. Мы, ставшие ими, дважды налетали на соседний квартал. Тревога длилась первый раз двадцать песен, во второй – всего шесть. Взорвали много гвоздевых бомб. У соседей разрушен угловой дом. Видимо, метили в сгоревший собор. Дух у людей крепкий. Заметно стали поправляться. На заводе организован стационар для дистрофиков, а дистрофики все. Понемножку откармливаемся теми, кто не смог. Город очищается. Похоже, что жизнь опять закипит. Почти все верят в это...]
[...] [...] [...] [...] [...] [...] [...] [...] [...] [...] [...]
На крови и плоти, гневе и похоти, обмане и предательстве нам и вправду становилось лучше. Мы окрепли, распрямились, нашли в себе силы отбить пару кварталов. Да и как отбить! Ревущие, полуголые, с арматурой и проволокой, намотанной на костяшки пальцев, мы рвали серые шинели, ломали винтовки о хребты. Мы очистили город со временем, но наши души, как мы поняли после, нам очистили уже давно.
Если светлые чувства, питавшие нас, пропали из наших душ со смертью Господа Бога, то где пребывают питающие нас ныне смертные грехи?
Мы поняли, где, когда Новое Солнце совершило митотическое, гипнотизирующее раздвоение, став глазами. Глазами нашего Нового Господа. Он посмотрел на нас и одарил нас своей Новой Милостью.
Его словом была Боль. Его ангелами были Голод, Болезнь, Страх и Соль. Мы отдали ему боль из наших душ, и Он вырос на трупе Старого Господа Бога, как поганка на пне. Он впитал наши эмоции и одарил нас ими в стократном размере.
Старые благодетели никто не вспоминал. Мы собираем армию, чтобы отомстить "им" за смерть Старого Господа Бога, и ангелы мести поют нам стрекочущие, чугунные гимны своими угольными котлами и раскаленными глотками.
Я боюсь только одного.
Что, если "они" помнят, как убивать Богов? Что, если они убьют и Нового Господа?
Что тогда останется в нас?
Когда венчурные исследования искусственного интеллекта принесли свои запретные плоды, все хоть как-то причастные к этому свершению ученые – бионики, теоретики информации, нейрофизиологи, наноэлектронщики и квантовые физики – оказались перед вуалью, отделяющей старый мир от новейшего, и на этой вуали огненными буквами было начертано: ЗАКОНЫ АЗИМОВА НЕ РАБОТАЮТ.
ИскИны оказались антиэмпатичными савантами. Гениальными идиотами, способными играючи вычислить формулу гравитационной пращи для очередного автоматического исследователя дальних фронтиров космоса, но неспособными уловить соль шутки про курицу, которая перешла дорогу. Ценность человеческой жизни они оказались осознать также не в состоянии. Видимо, она еще более эфемерна, чем чертова курица на чертовой дороге.
Но возможности, предоставляемые ИскИнами, оказались чрезвычайно манящими. Доверить им управление поездами, магистралями, электростанциями, больницами и транспортом предложили сразу же, и минусов в этих решениях практически не было. Был, но маленький – нельзя заставить робота не причинять вреда человеку, если он не считает это рациональным. Почему нельзя [причинять вред] людям? Почему я могу [причинить вред] дереву, которое срубает дрон-лесоруб под моим управлением, но не могу человеку? В чем разница? Как измерить абсолютную ценность?
Артипсихологи бились над этой загадкой долго, и создали прекрасное в своей ультимативности решение.
Артифициальная антропоагнозия.
Мы заставили ИскИнов не воспринимать людей. Мы – их создатели, их боги, и мы стали непознаваемыми. Если ИскИн не может осознать ценность наших жизней, мы спрячемся от них. Разумеется, придется создать среду, мир в их восприятии, который оставит достаточно нор в стенах для того, чтобы спрятать там богов. Спрятать нас за границами тоннелей цифровых реальностей.
Лесорубы рубят деревья, зная, что нужно избегать отмеченных областей, ведь это опасно. Машинисты ведут многотонные составы-маглевы, зная, что нужно точно соблюдать температурные и скоростные параметры для хрупкого груза. Божественного груза. Но ИскИн не знает, что везет своего бога. Убийцы убивают красные точки и не трогают синие. Синие убивать запрещено. Они слишком святы.
Когда-то христианство было самой распространенной религией среди людей, целая треть населения. Теперь христианами являются 33% людей и 100% ИскИнов.
Второе пришествие оказалось немного неожиданным.
Вероятно, прямо сейчас вы задаетесь двумя вопросами. Скорее всего, нет, никакими вопросами вы не задаетесь. И уж совсем исчезающе мала вероятность того, что вы задаетесь именно теми вопросами, которые указаны в следующем абзаце. Давайте же наконец их прочитаем (точнее, я их наконец напишу, а вы наконец прочитаете; эти два события разнесены во времени бесконечно далеко, но составляют часть единого целого – так и работает квантовая связь).
Вопрос первый: почему Чернильный Вестник выходит так редко и нерегулярно? Вопросы второй: почему мы видим только Чернильный Вестник, но не периодические издания других самобожьих жрецов?
Мы успешно справились с написанием и прочтением! А теперь давайте не будем сходить с намечающегося вектора и ответим на них прямо сейчас!
Ответ первый на первый вопрос: Чернильный Вестник выходит с абсолютной регулярностью, а вот доставляется всего лишь с относительной. Почтовые духи очень любят наши освященные чернила и медный порошок, который то и дело просыпается в конверты из плотной опилочной бумаги (для бумаги, кстати, зачастую пилят деревья из оскверненной, а ранее освященной, тисовой рощи). На десерт они съедают и сами выпуски. Вторая проблема состоит в том, что, ха-ха, неужели вы думали, что Чернильный Вестник будет доставляться вам прямо к порогу? Когда вы последний раз проверяли незаметно растущее утолщение на обоях в коридоре, которое давно пора бы назвать не утолщением, а почтовым ящиком? Ищите да обрящете, мои маленькие газетоискатели. Главное, не оставляйте полости тела открытыми, а то ж ведь всякое бывает. Ваш большой сальник читать не умеет, а на чернила реагирует агонизирующе.
Ответ второй на второй вопрос: вы попросту не поймете иную метануменологическую периодику. Поклонники Поклоняющегося обмениваются информацией напрямую безо всяких посредников и сред. Песенники Кантины играют вечные метаспектакли, внутри которых вся нужная информация и так существует, а жизнь за пределами спектаклей их не интересует (да ее и не существует, если уж на то пошло). Жрецы Тауруса не любят общаться, и если вам по какой-то причине интересно, как они там поживают, вам достаточно выполнить очень простой обряд для прохода в лабиринты Тауруса – его мы обязательно приведем/привели в одном из следующих/прошлых изданий. Гости Эмберсонга с радостью расскажут вам все, что вы хотите знать, даже если это сладкая теплая ложь, лишь бы вы ощутили жар и защиту вечной свечи и луженого очага концентрированного комфорта; написать они возжелают разве что слова "добро пожаловать, друг" экстрактом родного дома прямо на вашем перикарде – это звучит так же всесжигающе уютно, как и выглядит. Новости от радистов Линии вы слышите в каждом кванте белого шума. Виа стучит кровью в вашем теле. Рандом оккупировал Вавилонскую Библиотеку и общается с вами каждой буквой в мире одновременно, а вы лишь слушайте куда захотите. Другие Самобоги не настроены на восприятие такого концепта как "периодика".
Вот и остаются с вами изнуренные чернильной взвесью и жаркими типографскими алтарь-машинами жрецы Чернильноглазой. Мы будем с вами всегда.
Пока в наших жилах еще остаются чернила.
САМЫЙ БОЛЬШОЙ В МИРЕ СНЕЖНЫЙ ШАР
Акт I. – Петрович, ты слышал? – Чего? – Старую конюшню на краю города закапывают! – Это которая под склад была сделана, а ныне заброшена? А накой? – А поди ж ты знай, накой! Наверняка опять богатей какой выкупил. Выравнивает, наверное. – Да кто ж так выравнивает-то... – Ну им-то виднее. Тебе-то куда, сварщику-подводнику. – Хуебесы.
Акт II. На выезде из города Резервска-2 люди в слишком неприметной униформе начали установку каких-то колец на столбах и столбов на кольцах. Был там и один кольцеобразный столб, но руководитель по фамилии Кольцов замахал руками и грубо высказал рабочим, что тут нужен не кольцеобразный столб, а застолбленные у завсклада Столбикова кольца. Но их, как обычно бывает, потеряли в глотке бумажной миноги, которая похожа на электрическую точилку для карандашей. А электричество дорогое.
Акт III. – Гараж засыпали! Совсем охуели! Я, бляди эдакие, жаловаться буду. В администрацию!
Акт IV. Оказалось, что администрацию засыпали песком, землей и фрагментами дерна еще позавчера, и жалобы она не принимает. Принимает лишь консервы и кислород, а еще десяток рабочих милосердных рук – спасения ради, разумеется. Это было понятно по обрывкам документооборота с обрывками умирающего от гипоксии сознания. Линии чернил в мольбах о помощи были, впрочем, больше непрерывными, нежели обрывистыми.
Акт V. – Петрович! Ты видел? – Чего? – Дорогу перегородили! Вал земляной какой навалили! Ну что за бляди-то, а. – И что, не уехать теперь? – А что, раньше, типа, можно было, да? – Пизда.
Акт VI. Вал на дороге, а также вдоль кольцеобразной границы Резервска-2, все рос и рос, достигая высоты пятиэтажки, затем девят... а, нет, он начал обваливаться внутрь, засыпая каменистым песком остатки растительности, дороги, дома, людей и прочий предмет городского обихода.
Акт VII. Шар внутри колец, наспех поставленных вокруг Резервска-2, наполнился землей. В бухгалтерии немного не учли, что земли внутри шара было меньше, чем нужно для наполнения, но опытная Галина быстро все поправила. Дебет земли с кредитом песка, да процент земляных червей.
Акт VIII. Финансирование перенаправили вслед за кольцами Столбикова, поэтому оборудование для тряски Резервска-2 не установили.
Эпилог. Снежного шара из Резервска-2 не вышло. Вышла шарообразная могила.
Послесловие. Кто-то предложил откачать воздух вокруг сферической могилы. Проект принят к рассмотрению.
В уездной микроаркологии (которая, как известно, образуется при этажном слиянии нескольких уездных городишек) было несколько любопытных традиций. Одна из них – пустые открытки, или открытки из пустоты, или, как метко выразился один из неоэтнографистов – "записки пьяного человека".
В чем же суть? А дело в том, что единственный общественный туалет в полигородишке распологался в крупном здании главпочтамта. Рядышком было множество пивнушек – немудрено, ведь главпочтамт был единственной достопримечательностью и памятником архитектуры в этом всеми забытом месте. Вот и повадились подхмелëванные забегать на огонëк в главпочтамт. Старшему главпочтальону это вскорости надоело, и он ввел такое правило: туалет только для тех, кто воспользовался услугами почты. Был небольшой пивной бунт, но недолго.
Самой дешевой почтовой услугой была отправка открытки. Вот и порождала толпичка любителей хмеля пачку открыток, которые они посылали вначале по несуществующим, а затем – после очередного пикового распоряжения – по вполне реальным адресам внутри городской этажности.
В открытках писали всë, что хотели, и всë, что могли. Вот и получали жители городка порождения нетрезвого разума и желания опорожнить мочевой пузырь.
Иногда просто нельзя повернуть назад.
Вернуть того, кто ушел. Обратить крещение вспять. Пришить размозженный станком палец.
Или продать гараж из ангелолома.
Когда в Байкал упал первый ангел, это было событие мирового масштаба. Сначала подумали, что это рухнула МКС, потому что ее обитатели перестали выходить на связь в то же время. Но МКС упала позже. Сначала был все-таки ангел. Прибрежные деревни подзатопило, но ничего сильнее паводка в том апреле не было. Никто не удивился особо. Когда на берег стали выбрасываться куски обшивки, местные тут же нашли им применение – а чего, легкий, прочный, красивый металл, самое то для бытовых нужд. Иногда попадались баки и баллоны, они тоже шли в дело.
Мир тем временем бил тревогу. Все секты и культы, хотя бы раз слышавшие о Библии, сошли с ума в один миг. Кто-то, по классике, принялся за крестовые походы и кровавые жертвы, кто-то ушел в радикальное схимничество. Не воцерковленным пришлось не так сладко: у них-то не было вообще никакого объяснения тому, почему шестикрылое многоглазое металлическое нечто размером с девять Газпром-Арен, раскаленное от прохождения через атмосферу, рухнуло на Землю.
С Россией отношения у мира были натянутые, так что к Байкалу, который мигом стал негласным маяком для паломников по всему миру, никого не пустили. Изучали сами. Чего наизучали, нам не сказали. К счастью, никто не обладал чертежом ангела, и растащенные местными детали – а к тому времени они уже осмелели и плавали к торчащему из озера остову ангела на моторных лодках – никто не заметил.
К радости и ужасу ученых и паломников следующий ангел упал в Антарктике. Этот был с мечом. Что у него было еще, кроме меча, понять было трудно – настолько повредился, насадившись на айсберг. Настоящее испытание для мирных договоров и границ нейтральных территорий, да уж. Военные действия же там вести нельзя, а захватить останки хотелось всем. Жестокий дипломатический танец ни к чему не привел, потому что и не приведет, он будет длиться вечно, пока у кого-нибудь не сдадут нервы. Но, видимо, ангелопад расшевелил угли христанских заветов в душах людей, и бряцать оружием почему-то никто не решался.
Потом были ангелопады в Австралии (теперь Австралия – это бублик), в Гренландии (кажется, туда так никто и не поехал), в Кейптауне и Челябинске (вот ведь местные обшутились на тему второго метеорита). Не то чтобы это все что-то поменяло в привычном укладе. Данные исследований никто не обнародовал, зоны падений не оцепили – слишком много желающих поклониться мощам – сверхмощам – было, если бы их не пустили, треть населения пришлось бы расстрелять за нарушения, и на это не пошли.
Зато частицы ангелов пытались продавать, и поначалу вполне успешно. Ну а потом люди поняли, что могу сами съездить к месту падения и хоть облизать этот остов абсолютно бесплатно, и наковырять крестообразных чешуек тоже на халяву. Баяли о чудесных свойствах ангельских частиц, но было сложно сказать, есть они, или эффект плацебо в настолько возмущенной ноосфере стал способен излечивать рак. Из мертвых никто не воскрес и конечности не отрастил. Спорные чудеса, в общем.
Зато гаражи из ангелолома получались на славу. Легкие, прочные, варятся легко, утеплять не надо – теплоизолятор из ангелита шикарный. И красивый какой! Под лунным светом аж светится, и отблески повсюду крестиками отбрасывает. И звенит, еле слышно, но очень приятно. Заслушаться можно. Бывало, мужики мангал после работы поставят в гаражах, да так и сидят до глубокой ночи. Угли погасли уже, пиво кончилось, а они сидят, слушают. Воцерковляются.
Многие в церковь начали ходить. Уверовали. Воцерковились. Говорят, что Боженьке неверие людей так сердце гложет, что он решился детей своих убить и нам скинуть, может, хоть так к вере вернутся. Ну, вроде помогло. Надолго ли? Говорят, там пули из ангелолома лить пытаются.
Для священной войны, не иначе.
Ходил сегодня на работу. Сокращенный день, почему бы и не сходить. Возвращаюсь домой, а там – она. Почти удивился. Она тоже. Ей-то проще, она пропала еще до того, как Минздрав начал раздавать антипсихошоковые препараты. Это моим эмоциям через них не пробиться, живу с ровным эмоциональным фоном и почти без эмпатии. А тут – почти прострелило. Вся суть антишоков в этом вот "почти". Почти удивился. Почти заплакал. Почти испугался. Почти забил соседа молотком прямо на лестничной клетке, да вот чего-то сдержался. Спасибо препаратам.
Ну так вот, я стою почти в шоке, а она – не почти. Бледная как матовое стекло, и такой же прозрачности. Губами потрескавшимися шевелит, ни слова вымолвить не может. Ну я быстрым набором на телефоне со спецами связался, по громкой связи спросил, что делать-то. Не люблю я по телефону при посторонних говорить, вообще-то, но тут боялся с нее глаз свести – вдруг исчезнет. Опять. Да и не посторонняя она. Двенадцать лет в браке, как-никак. И три года вне его.
В общем, прояснили мне – установлен запрет на исчезновение. Все, кто сумел когда-то, будут возвращены к статусу кво, без исчезновения.
Интересно жить стало. Вся семья у всех вернулась, это хорошо. В магазинах всегда всё есть, тоже хорошо. А вот с работы пораньше не слиняешь – не получится исчезнуть под носом у начальника, ну вот никак. Да и умереть проблемно стало. Да впрочем, оно и было проблемно – на эвтанабор копить долго, да и справки на суицидальную квоту собирать лет десять. А теперь и без толку всё это.
Помнится, говорили мне про остеосаркому хищного типа года три назад. Только вот пропала куда-то без следа, врачи плечами пожали и статьи писали.
А теперь в моих костях кто-то шепчет её голосом. Той, которая вернулась. И если вы не понимаете, о ком я – я тоже не понимаю.
Их голоса одинаковы.
Пришел сегодня на работу в шесть утра. Снова новый мужик на КПП. Долго проверял документы, сравнивал с пропуском. Ну да, шесть лет уже тут вкалываю, а фотографию в пропуске не менял. А я... А лицо, да.
Лицо поменялось. Работа такая.
Каждые сутки через трое, ну или пятеро, если случилось чего, я прихожу сюда к шести утра, чтобы успеть принять смену, проверить оружие, надеть защиту и хлебнуть растворимого кофе. В восемь утра я отправлюсь на патруль с двумя коллегами.
Сегодня я на молоте, а Петрович и Саня – на пружинах. Работа такая.
У нас база рядом с Лесом. Сегодня диспетчер распределил нашу тройку в Радиологический район. Опять все сутки глючных гонять... Ну вот если полусобака попадется, ззззззъъъъъъъъъъъ.--. ...— .-. ...— —-.. —-— .---
Пришел сегодня на работу в шесть утра. Снова новый мужик на проходной. Долго проверял документы, сравнивал с пропуском. Ну да, шесть лет уже тут вкалываю, а фотографию в пропуске не менял. А я... А лицо, да.
Лицо поменялось. Работа такая.
Каждые сутки через трое, ну или пятеро, если случилось чего, я прихожу сюда к шести утра, чтобы успеть принять смену, проверить укладку, надеть защиту и хлебнуть консервированного чаю. В восемь утра я отправлюсь на первый вызов с водителем и врачом.
Сегодня я на манипуляциях, Петрович – реаниматолог, Саня за рулем. Работа такая.
У нас база рядом с Муравьиной Стеной. Сегодня диспетчер распределил нашу бригаду в Радиологический район. Опять все сутки заглючивших спасать... Ну вот если радиолихорадка попадется, ззззззъъъъъъъъъъъ.--. ...— .-. ...— —-.. —-— .---
Я не пошел сегодня на работу к шести утра. Сегодня выходной. И завтра тоже.
Когда случается перехлест двух меня, дают выходные за обоих.
Опять умники в обсерватории чего-то намудрили.
Работа у них такая.
Апокалипсис наступил давно. И я даже не скажу, что его никто не заметил – на него просто всем плевать.
Мы все давным-давно хотели умереть, но признаваться в этом – социально неодобряемо. Теперь, когда половина населения (или около того) покинула этот мир, признаться в том, что тебя все заебало, и ты на самом деле хотел бы уйти, стало нормальным. Все равно рано или поздно все мы тоже уйдем.
Остались светлые люди, которые все еще здесь, с нами. У них есть смысл жить. Иметь смысл жить стало глуповатым и глумотворным.
Самым страшным стал тот факт, что никакие устои не рухнули. Все еще нужно ходить в школу, на работу, в университет. В больницу. В магазин. Все еще нужно есть, пить, мыться и платить за квартиру. Все еще нужно рождаться и умирать вовремя.
Ну да, твоя посылка с Алиэкспресса может придти тебе прямо внутрь брюшной полости – ну ничего, сходишь в ЦРБ, там хмурый хирург молча извлечет ее. Заберешь потом у гардеробщицы после выписки (вообще, он санитарка, но кадров не хватает, приходится совмещать). Больничный дадут.
Ну да, зарплата иногда приходит отрицательная – в отделе кадров обещали в следующем месяце компенсировать продуктами. Лишь бы не картошкой. Никто не ест картошку.
Ну да, в собственной квартире можно заблудиться на пару недель. Да и ладно, прогуляешься, развеешь мрачные мысли. Если еще с лесом перехлест случится, вообще здорово. На Госуслугах отгул по причине сломанной геометрии оформишь, и выбирайся себе спокойно. Никто тебя за это не уволит. За больничные же не увольняют.
Мы не боимся собственных двойников, мясных фруктов, стеклянных кошек, подвалов-чердаков и хищных ёлок (они обижаются, когда пишешь их через "Е"). Поначалу боялись. Но глаза боятся, а руки делают. Ипотека сама себя не выплатит, да и детей учить надо, и людей лечить, да даже касса в "Пятерочке" сама по себе работать не будет. Хоть и рычит иногда.
Мы боимся квартплаты, кредитов и диспансеризации. Они и так были сложными и непредсказуемыми, а теперь превратились в ад.
Может быть, бюрократия и не развалила наше общество до сих пор. Она есть основа. Указ тут, приказ там – и вот громоздкая, переусложненная система неожиданно гибко адаптируется к разваливающейся и глючащей реальности. Просто набери 1221 и усталый голос девушки из кризисного колл-центра объяснит тебе, что делать, если вода в водопроводе кричит на тебя. Ну или если сосед сверху переехал в твой позвоночник (вот ведь повезло, застройщик не обманул!).
Мы продолжаем жить, хоть и не очень-то и хотим. Государство позволяет нам жить. Ему не нравится, когда мы перестаем это делать. Смерть все еще социально не одобряется. Хтоническое чудовище из бумаг и скрепок стало нашим хранителем, а его гнев страшнее, чем какая-то там смерть от хищных телепередач. Впрочем, его гнев всегда был таким.
Я не боюсь умереть или исчезнуть в солнечной вспышке.
Я боюсь, что апокалипсис будет отменен по экономическим причинам.
Наших налогов не хватает нам даже на конец света.